ГЕОРГИЙ КОЛОСОВ

     Георгий Колосов – один из тех авторов, без которых невозможно представить себе не только российскую фотографию определённой эпохи, то есть конца 20-начала 21 века, но и её развитие в целом. В первую очередь, с его именем в первую очередь связано возрождение российской пикториальной фотографии, которая была разгромлена в 30-х годах. В некотором смысле Колосова можно назвать художником, недооцененным широкой публикой. Большинство зрителей ассоциируют его имя только с серией «Русский север» и с портретами.

     На самом деле творчество Георгия Колосова значительно шире. Как настоящий художник, он никогда не работал на тренды и требования кураторов. Он делает то, во что верит, идёт за своим сердцем и душой, - а это не вызывает громких скандалов. Однако, именно так создаются по-настоящему глубокие и искренние произведения.

     Что же такое «Русский Север» и почему он стал на одиннадцать лет моей единственной темой?
     Это условное название таинственного культурно-исторического феномена, случайно обнаруженного Российской Академией художеств в 70-х годах ХIХ века. История открытия – типично российский анекдот. Ввиду очевидного творческого тупика почтенное ведомство в 1870 году решает отправить академика Л.В. Даля в духовно близкую Индию – поискать образцы для нового русского архитектурного стиля.
     Трезвый академик, однако, поначалу решил проверить собственные закрома. С 1871 г. начались его экспедиции по нашим северным губерниям. На первых исследователей эта terra incognita произвела впечатление всплывшей Атлантиды, на которой кипела живая жизнь, почти не изменившаяся с допетровских времен. Глубину её исторических корней можно оценить хотя бы по тому, что знаменитые наши былины, восходящие сюжетами к Киевской Руси, – устное народное предание, не имевшее письменной фиксации, – были обретены (150 лет назад) именно там, на Севере, в районах Заонежья, Кижей и Кенозера… Позднее к фольклористам и архитекторам присоединились этнографы, художники, искусствоведы.
     Свободные, не знавшие крепостничества северяне вместо корявой скудости выживающих явили изумлённым исследователям повсеместное присутствие форм: от костюма, фигур речи, бытовой инженерии до известных теперь всему миру образцов деревянного зодчества – храмового, хозяйственного и жилого. Но главное и над всем – равное единство храмовой архитектуры и с жилой застройкой, и с природой; уникальная гармония жизненного пространства всякой деревни, погоста, села.
     Увы, уже не везде совершенство форм застал академик Даль со товарищи. Имперская церковь ради полной и окончательной победы над расколом в середине ХIХ века добралась и до Севера. И начала интенсивно уничтожать «за ветхостью» храмы и скиты везде, где находила «раскольничий элемент». Сколько их погибло тогда – никто не знает. Остальным навязывалась варварская переделка, которая уродовала архитектуру, интерьеры, «благолепия ради» слащавила убранство. Обшивали тёсом и красили «под камень», обрекая на гниение, целые ансамбли… Благодаря экспедициям, Императорская архитектурная комиссия вмешивалась и кое-что спасла. В конце ХIХ века даже возник прецедент очистительной реставрации, вернувший храму высокую простоту народного стиля. Но… отсюда видно, что симфонии в полноте не увидели и первооткрыватели.
     Экспедиции, тем не менее, продолжались и после октябрьского переворота, и после войны – вплоть до 80-х, вбирая редкие следы уже почти безжизненной «Атлантиды». Сегодня её последние материальные представители либо догорают на местах, либо, будучи исторгнутыми из родной среды, служат макетами самих себя в музеях под открытым небом… Ввиду преимущественного интереса исследователей к собственно архитектуре, адекватных фотографий окружающего её жилого пространства почти не осталось.

     Евгений Немчинов – серьёзный, в очках, старше меня лет на десять, давний заметный член клуба Новатор, зав. лаб., к.т.н., родом из города Клинцы, путешественник водный и пеший и… любитель Севера. Как и когда он предложил мне совместный фотоотпуск – убей, не вспомню. Помню, как завлёк.
     Интерес народа к местной культуре будили желтые книжечки «Дороги к прекрасному», где квалифицированно описывались места с культурно-историческими достопримечательностями. По Северу их было семь. Одну из них мне и показал Евгений Архипович.
     1980 год. Перемещаться по Стране Советов было тогда просто: всё определялось наличием билетов в кассе. А где не везёт государство – подвезут попутчики, да на Севере и денег не возьмут. Наш план: село Кимжа (северо-восток Архангельской области), где Е.А. уже бывал как турист, и – среднее течение Онеги (почти запад). Трёх недель должно хватить.
     Конец июля… Плацкарта Москва – Архангельск, два часа полёта на Ан-2 – до Мезени, катер – на другой берег, два часа автобуса на юг, ночёвка в однозвёздном отеле; утром – пассажирский глиссер на воздушной подушке переносит нас обратно через Мезень и высаживает на берег в устье Кимжи – прямо в середине одноимённого села. Не без труда найдя квартиру, мы вышли оглядеться.

     Невместимо! Если в два слова – мощь и строй. Что дома, что улица, что храм. Здесь жили какие-то другие люди. Сразу скажу: равносильного за последующие одиннадцать лет мне не встретилось. В Кимже (которую через семь лет я снимал и зимой) в полный рост проявился весь Север. Моя съёмочная судьба сразу же определилась на годы вперёд.
     Поиск «прошлого» и единственно возможная для меня картинная форма предельно сузили сюжетный круг. Очень скоро выяснилось, что дух Севера передаёт однозначно только архитектурный пейзаж, причём хуже всего – летний. Радостное голубое небо на рассвете обещало пустой день. Заполнить его отчасти помогали разведка новых точек и самодельная портретная «студия», сопровождавшая меня все эти годы. Штатив, зонтик, вспышка (первый год – лампа), местное одеяло – в качестве фона. Позировала, как правило, хозяйка, реже – хозяин, иногда – рекомендованные или соблазнённые на улице соседи. Разговоры с ними часто становились отдельной драгоценностью. Рядом с этими гениями жизни не единожды я чувствовал себя мелкой мелочью.
     В марте 1985 г. перед отпуском я устроил слёзный скандал опытным зимним передвижникам Алексею Васильеву и Михаилу Кириллову, друзья отказались от Карпат, и в мой Север пришло, наконец, жизненно необходимое сезонное разнообразие. Как следствие, вес наших рюкзачков убежал за 30 кг, а к съемочному хозяйству добавились широкие пролетарские лыжи. Приходилось ночевать и в палатке на снегу, и единственный кошмарный сон, который мог бы нас тогда разбудить, – это две недели на курортном пляже в Сочи.
     В 1986-м экспедиционеры Алексей Васильев, Георгий Колосов и Александр Фурсов абсолютное большинство кадров сделали с лыж. Дежурная головная боль маэстро Васильева в этом процессе – как бы «резвая молодежь» не затоптала снежную целину.

     Благодаря репутации Васильева, журналы «Юность» и «Советское фото» выдавали нам так называемые безавансовые командировки. По ним попросту не платили. Зато любое местное начальство спешило сплавить нежелательных фотосвидетелей как можно быстрее: бесплатный транспорт для самозванцев находился даже в межсезонье. Общаться с советской властью ходили прилично одетые Васильев и Фурсов с супераппаратурой наперевес. Зато поскрестись в дверь, на ночь глядя, к любимым бабушкам – Колосов в телогрейке был первый! И не помню случая, чтобы, когда приходило время съезжать, нам не предлагали задержаться. Нередко приглашали погостить летом с семьей. А пару раз нас пускали в дома, из которых наши московские предшественники когда-то украли иконы…
     Два транспортных рекорда. Первый – сервисный. В Труфановой горе (1986 г., Пинега) с глубочайшими извинениями: «Автобус никак не пройдёт – распута…» – нам на троих выделили огромный вездеходный грузовик с открытым кузовом, и семьдесят километров мы наслаждались зимними видами реки.
     Второй – смена трёх самолётов за день. Дело в том, что благодаря друзьям-одноклубникам А.В. обзавёлся удостоверением фотокора газеты «Воздушный транспорт» и двери в отделы перевозки любого гражданского аэропорта СССР открывал исключительно ногой. В 1987-м, замученные оттепелями на западе (Онега, Пурнема), мы узнали через радио, что на Мезени минус двадцать пять. Кимжа!!! Летим!.. До Архангельска – только с пересадкой. Во втором рейсовом АН-2 Васильев, сидевший с «Хассельбладом» на жёрдочке в дверях пилотской кабины, вдруг повернулся в салон и заорал: «Колосов! Борт нашли!» Оказалось, что за полчаса до посадки в Архангельске пилоты связались с диспетчерской, и нам подобрали грузовой АН-2 до Мезени. Пока его набивали чудовищными войлочными рулонами, мы минут сорок мёрзли на полосе, после чего через два часа оказались на месте. К полудню следующего дня всё тот же глиссер (правда, уже на лыжах) высадил нас в Кимже.

     Вообще-то транспортные чудеса не были нормой. Экспедиции планировались, исходя из отпускных ресурсов времени и денег: таких слов, как «грант» и «спонсор», никто тогда не знал…
     В привлекательном районе за две-три недели нужно было накрыть три-четыре-пять точек, где сохранился хотя бы один архитектурный объект: храм, часовня, колокольня. Жёлтые книжечки всё чаще нас стали подводить: приезжая, мы попадали на пепелище.
     К концу 80-х явные шедевры порой снимались «в стол»: уже существующий аналог был заведомо сильнее. Пять новых карточек за одну поездку считались добрым урожаем, десять – уже для Книги рекордов Гиннеса; печать одного негатива из ста – нормой. Технический брак здесь ни при чём: все в команде – виртуозы техники и формы.

     Последняя наша экспедиция проходила уже в другой стране. Спустя десять лет сменилась ещё одна историческая эпоха: беззаконие демократии уступило место беззаконию диктатуры. На земном шаре налицо смена цивилизаций. Интернет подарил живым все мировые шедевры. Соответственно, конкуренция в классическом культурном пространстве резко возросла, и обратный взгляд на нашу, уже давнюю, продукцию ужесточается.

     Фотография продолжает жить, если несёт во временном вневременное. В сущности, это и есть её решающий признак как искусства… Что принесли за 11 лет эти 12 экспедиций?
«Русский Север» в форме выставки – взрывной концентрат, рассчитанный на одноразовый просмотр, содержит 65 листов. Вышедший в 2018 году альбом, к которому можно возвращаться как к фильму, – 94. Это почти всё из того значимого, что было напечатано вообще.
Я не ретроград и прекрасно понимаю неизбежность смены каких-то жизнеустройств. Но это – материя. Конечный отбор и составление обеих форм продиктованы общим взглядом на духовную историю страны. Смотрите, вживайтесь…

     Низкий поклон и благодарность всем, кто дарил нам кров и общение. Ровно то же моим дорогим северным спутникам, с кем я 11 лет делил это счастье: Евгению Немчинову, Виталию Сенину, Алексею Васильеву, Михаилу Кириллову, Александру Фурсову, Анатолию Ерину.
     А главная благодарность – Татьяне Подрезовой, на которой все эти годы были дети, «экономика» и дом. Ой, почему только «эти»? Всю жизнь!

     …В 2002-м с середины августа Москву накрывали волны дыма. 17-го сентября (проспав полмесяца) я, наконец, вытолкал себя из дому с камерой, понимая, что сюжетный клондайк иссякнет в любой час. Что и случилось: к вечеру жар-птица улетела от дождей подальше, успев, правда, сбросить мне жутковатое перо…
     …Не знаю, почему я побежал в центр, но когда с Театральной площади на меня выехал конный патруль из опустевшей октябрьской Москвы 41-го года, мне стало не по себе.
     …Такого прежде не было. Состояние персонажей, перемешка социальных мотивов с кино- и литературными – на фоне имперских символов и в немыслимой природной среде… Что это?

конце: «Вечная им память!» Речь перекрывает шум машин… Когда я подошёл (17.45), с полчаса были сплошь еврейские фамилии… Прямое продолжение Донского. И – парад лиц!.. Неподъёмная честь: вокруг меня – совесть нации… Я не удержался (благо – не один) и достал камеру. Прожектор и фонари иногда помогали, (не прятался никто!) десятка два лиц остались на память. Возможно, не только мне… День на всю жизнь.

     …Когда один церковный художник, около года проработавший на росписях Храма Христа Спасителя, предложил братии нашего прихода экскурсию на внутренние леса (примерно за неделю до их разборки), у меня были все основания задуматься. Полутора годами раньше я посетил в Академии Художеств выставку эскизов к этим росписям. Современный заказной труд, сделанный по старым фотографиям и по немногим сохранившимся оригиналам. Ужас от этого зрелища сковал мою речь на три дня. Если я и пытался говорить, то только об этом… Театральные позы, одеревенелая телесность, пустые или – страшнее – горящие сатанинской злобой глаза… Если такие «образы» – духовное зеркало России, то её ждёт неминуемая гибель…

     Экскурсия наша была назначена на шестое ноября – день празднования иконе «Всех Скорбящих Радость», один из моих личных праздников. Новых встрясок я в этот день не хотел. До сих пор не знаю, что заставило меня решиться. Захватив с собой на всякий случай одну «зеркалку» с моноклем F-32 мм и три пленки, шестого ноября 1999 года на полтора часа я оказался в храме.

     …Леса доходили до центрального барабана – более сорока метров высоты. Живопись, предназначенную к рассматриванию с такого расстояния, можно было потрогать. Переменившая масштаб и руку исполнителя, она уже не ужасала. Ее пространство сталкивалось с пространством лесов, местами освещенных (работы почти завершились) и превращало в призраки посторонних ему людей. Неожиданно для себя я стал снимать. Некоторые сюжеты просто как композиции, другие – через силу и с откровенным отвращением, понимая уже, что я призван засвидетельствовать нечто, превосходящее мое понимание. Насколько это все мало зависело от меня, коллеги выведут хотя бы из такого факта: при выдержках 1/2 – 1/8 сек. с рук на две с половиной катушки – всего две смазки.

     …Задним числом, возвращаясь к этим фотографиям в течение многих месяцев, я понял, что в той встрече – встрече малой части современного церковного народа с внешним символом современной же Русской Православной Церкви, как в капле воды, можно прочитать ее, Церкви, духовное состояние. Отсюда и название всей серии, вынесенное в заголовок.

     В 16-ти км от Старицы к Волге выходит дивное селение Рóдня. Обитаемое только летом, оно гармонично возвращает себя природе, еще не являя признаков распада. Большой старый дом на окраине – многолетняя обитель семьи К.Б. – изредка принимает фотографические десанты из «Феофании». Нынешний десант – «по поводу»: Константин когда-то очень тепло снимал Алексия II, в Старице он свой, интерес к событию понятен. Остальные друзья-десантники – Алексей Мякишев, Павел Смертин и я…
     …Не я один – в Родню все вернулись впечатленные. Со стыдом признаюсь: после причастия! остывал с трудом. За легкой трапезой Константин неожиданно предложил нам пройтись по селу и заглянуть в заброшенный храм – тоже Успенский, про который я прежде не слыхал. После «деревянного» Севера «камень» меня ни разу не вдохновил, пленочный «Пентакс» с двумя «софтами» прихватил на всякий случай.

     Через четверть часа мы стояли у ржавых запертых дверей простого массивного сооружения, отделенного от Волги небольшим, затонувшим в крапиве кладбищем. Выломанная ступень под дверью открывала лаз внутрь.
     Спустя пять минут старицкое «общее дело» было забыто. Великолепное, свободное от золота пространство, торжествующая мощь столпов господствовали над разорением. Но за камеру меня заставили взяться фрески. Середины XIX века убогий «синодальный реализм». Облупленные, полностью утратившие цвет, они смотрелись как древние подлинники, писанные с натуры.
     От начала гонимая, ненавидимая миром Церковь подтверждала себя напрямую. В Распятие стреляли. Множественные белые выбоины в грунтовке еще не успели потемнеть. Самый меткий залп пришелся Распятому в голову…

     Кто? Когда?.. Сопереживание не отпускало нас из храма в течение часа. Домой мы вернулись другими.
     На следующий день Константин увез нас в Дегунино: тоже храм, Покровский, примерно ровесник Успенского, 6 км от Родни.
     …«Мерзость запустения на святом месте» – исчерпывающая оценка советской истории. Еще недавно ее визуальные предъявления были на каждом шагу. Кто не видал юной березки на проломанной крыше храма, превращенного в склад?
     …Лес внутри храма, переросший стены – такого я нигде еще не встречал. Угадывая в зарослях место алтаря, именно здесь я впервые подумал: сколько тысяч раз Своими Телом и Кровью приносил Себя в жертву Спаситель на этом месте? А на том, где мы были вчера? А по всей Руси? И что лучше вчерашнего «общего дела» обнажает исток сегодняшнего зрелища? И всех ему подобных?

     …Много позже Константин – профессиональный эксперт по церковной атрибутике – объяснил мне назначение пишущих ангелов у входных дверей. Память! Один ведет учет пришедших, второй – сбежавших… Куда? Зачем?
     Поистине никто не забыт! И не будет забыт ни в каком своем деле и качестве.
     Ангелы Памяти над Волгой.
     Волга – символ России.

     … Фотографы не хуже музыкантов знают, как может распахнуться тема при смене инструмента.
     … В 2023-м году, удлинив в два раза фокус моих софтов, я ошалел от радости иной интерпретации прежних сюжетов и обретения новых, прежде невозможных. Удивительным образом совпало это со следующим визитом к Константину в Родню летом 2023 года. Тем и делюсь.